Четверг наступил с ощущением, будто кто-то взял мою жизнь, поставил на паузу и забыл нажать «play». Я сидел в кабинете, смотрел на экран, где цифры медленно ползли в бесконечных таблицах, и ловил себя на мысли, что даже сердце стучит как-то лениво, с расстановкой. Время не шло. Оно протекало мимо, как мутная вода в засоренной раковине.
В отчаянии я решил сбежать раньше. Не домой — домой было лишь продолжение этой паузы. Я пошел бродить по старому району, где когда-то жил в детстве. Искал хоть какую-то зацепку, щель в этой остановившейся реальности.
Зацепка нашлась. Я стоял перед дверью букинистического магазинчика «Папирус», которого, казалось, не было здесь раньше, и заметил на тротуаре странные часы. Карманные, на цепочке, лежали прямо в пыли. Я поднял их. Они были теплыми, будто только что выпали из чьего-то кармана. Корпус — потертая латунь, циферблат без цифр, только золотые метки. И стрелки застыли на без пятнадцати пять.
Я огляделся. Ни души. Решил занести находку в магазин. Дверь «Папируса» была тяжелой, с витражным стеклом, и открылась с таким скрипом, будто её не открывали со времен изобретения книгопечатания.
Внутри пахло клеем, старой бумагой и корицей. За прилавком, заваленным стопками фолиантов, сидел мужчина в бархатном жилете и читал что-то в лупу. Он выглядел как персонаж из другого века.
— Здравствуйте, — сказал я. — Это, кажется, у вас на улице упало.
Я протянул часы.
Он медленно опустил лупу. Его глаза, очень светлые, будто выцветшие, изучали не часы, а меня.
— А, — произнес он голосом, похожим на шелест страниц. — Время пришло. В прямом и переносном смысле. Это не упало. Это вас нашло.
— Простите? — я не понял.
— Часы «Без Четверти». Очень редкий экземпляр. Они не показывают время. Они его… накапливают. Точнее, накапливают только одно его состояние.
— Какое? — спросил я, чувствуя, как реальность снова дает трещину, но на этот раз не пугающую, а заманчивую.
— Состояние «без четверти». Пятнадцать минут до. До чего? До чего угодно. До важного разговора, до долгожданной встречи, до начала спектакля, до того, как вскипит чайник и можно будет налить чашку. Самый насыщенный, самый дрожащий от ожидания отрезок. В эти минуты всё еще возможно. Вся магия — в предвкушении. Эти часы впитывают его.
Он взял часы из моих рук, аккуратно завел их маленьким ключиком, который, казалось, взял из воздуха, и положил мне на ладонь.
— Вот. Теперь они идут. Точнее, вибрируют. Почувствуйте.
Я почувствовал. Теплая дрожь исходила от корпуса и проникала в запястье, легкая, едва уловимая.
— И что теперь?
— Теперь они будут искать эти пятнадцать минут в вашей жизни. И когда найдут… покажут. Просто носите с собой.
Это было слишком странно, чтобы отказываться. Я кивнул, положил часы в карман и повернулся к выходу. Уже у двери голос букиниста остановил меня:
— И да… не пытайтесь смотреть на циферблат. Не для этого они. Лучше смотрите по сторонам.
Я вышел на улицу. В кармане часы тихо жужжали. Я шел, и странное дело — город будто проявился. Не как фон, а как декорация к чему-то важному. Я заметил, как ветер играет желтым листом, прижимая его к решетке водосточного колодца, как будто пытается что-то сказать. Услышал обрывок разговора двух старушек: «А я ему говорю, Вань, давай как тогда, в пять часов, у фонтана…». Я видел, как мальчишка замирает перед витриной кондитерской, прижимая к стеклу нос, в полной готовности к чуду.
И тут часы в кармане… звякнули. Один раз. Чисто, как колокольчик.
Я остановился. Дрожь прекратилась. Я огляделся. Я стоял у маленького сквера. На скамейке сидела женщина и кормила воробьев. Не просто бросала крошки, а держала хлеб на раскрытой ладони. И крошечная, дерзкая птица сидела у нее на пальцах, доверчиво клевала, задирая голову.
Я смотрел на эту сцену и вдруг почувствовал то самое — предвкушение. Не свое. Ее. Предвкушение тихого триумфа доверия, этой микроскопической, но победоносной связи между огромным миром и хрупкой жизнью. Пятнадцать минут до того, как хлеб закончится и воробей улетит. И эти минуты были полнее и насыщеннее, чем все мои последние годы.
Часы в кармане снова зажужжали, довольные.
С этого дня я стал охотником за «без четверти». Часы звонили, когда я проходил мимо открытых окон музыкальной школы, откуда лились неуверенные гаммы (пятнадцать минут до конца урока и свободы). Они вибрировали, когда видел, как парень поправляет галстук, стоя перед парадной дверью (пятнадцать минут до свидания). Они отзывались теплым пульсом на запах дождя, который вот-вот должен был хлынуть (пятнадцать минут до свежести).
Я перестал жить в линейном времени. Я стал жить в его самых сочных, наливных, дрожащих точках. Я сам начал создавать эти «без четверти»: специально выходил на пять минут раньше, чтобы постоять и посмотреть на небо перед встречей. Ставил чайник и садился у окна, просто чтобы поймать момент тишины перед свистом.
Букинист был прав. Часы ничего не показывали. Они направляли внимание. А внимание, как оказалось, и есть та самая машина времени, которая может растягивать пятнадцать минут ожидания в целую вселенную волшебства.
Как-то раз, в один из таких направленных моментов, я заметил в том же сквере ту самую женщину с воробьями. Она сидела на скамейке, а рядом с ней лежала раскрытая книга. На полях кто-то нарисовал маленькие, смешные картинки — воробьев в шляпках. Я подошел.
— Простите, — сказал я, и часы в кармане затихли, будто затаили дыхание. — Это вы рисуете?
Она подняла глаза и улыбнулась. В ее глазах я увидел то же самое, что чувствовал сам — легкую, счастливую одержимость ловлей мгновений.
— Это я, — сказала она. — А вы, кажется, тот, кто всегда здесь ходит, но никуда не спешит. У вас есть время?
Я достал часы. Стрелки, которых никто не должен был видеть, показывали ровно без четверти. До чего? До начала чего-то важного.
— Удивительно, — улыбнулся я, садясь рядом. — У меня как раз есть пятнадцать минут. А потом, думаю, будет еще.
