Она была той самой «сильной женщиной, которая всё может». После расставания она сама перетащила шкаф, сама завела машину в -30, сама ходила на родительские собрания с видом «у меня всё под контролем». Она справлялась. Но по ночам её душила жалость к себе, горькая и липкая. Ей казалось, что её «женственность», та самая, что нужна для любви, сломана где-то внутри. Она стала строгой, сухой, как щепка.
Спасла её… свалка. Вернее, идея сделать из старого комода арт-объект для дачи. Она нашла на заброшенной стройке грязный, облезлый комод и с дикой решимостью стала его тащить к машине. Комод был тяжёлым, она поскальзывалась в грязи, куртка зацепилась за гвоздь с противным звуком.
И вдруг её охватил не приступ отчаяния, а дикий, неконтролируемый смех. Она стояла вся перемазанная, с порванной курткой, рядом валялся уродливый комод, а она хохотала до слёз. Над абсурдом, над своим «всемогуществом», над этой карикатурной картиной.Из-за угла гаража вышел мужчина, тоже со следами «копания в железе» на одежде.
– Поделитесь анекдотом? – улыбнулся он, озадаченно.
– Да вот, жизнь анекдот, – вытерла она слезу. – Хотела прекрасное сделать, а получилось… вот это.
– Зато искренне, – оценивающе посмотрел он на комод. – Хотите, помогу донести? Я тут свой призрак в углу ищу.
Он оказался скульптором, который искал на свалке металлолом для своих работ. Он помог погрузить комод, а потом, словно между делом, сказал: «Знаете, у вас классный смех. Настоящий. Редко такое услышишь».
Этот случайный комплимент попал точно в цель. Она вдруг осознала, что не смеялась так годами. Что её сила стала безрадостной. И она захотела вернуть себе не «женственность» из журналов, а ту самую, дикую, смеющуюся, готовую испачкаться.
Она записалась… на контемп. Не для грации, а потому что там можно было падать, корчиться, бить ногами по полу, выражать всё, что годами копилось внутри. Первые занятия она просто кричала (тихо, внутри) и колотила руками по воздуху. Потом в движениях появилась злость, потом грусть, а потом, однажды, под какую-то безумную африканскую музыку – та самая, дикая радость. Она танцевала, как ребенок, как первобытное существо, некрасиво, смешно, счастливо.
Через пару месяцев она снова встретила того скульптора на ярмарке ручных работ. Он стоял у своего стенда с причудливыми фигурами из металла.
– Узнаю! Девушка со смехом! – обрадовался он.
Она просто улыбнулась. И тут играла музыка. Та самая, африканская. И её тело само начало слегка пританцовывать на месте.
– О, – сказал он, и его глаза загорелись. – Вы это… можете?
Вместо ответа она сделала небольшое, но очень экспрессивное движение из того танца. Он рассмеялся и сделал ответное – неуклюжее, но полное энтузиазма. Они стояли посреди толпы и дурачились под музыку.
Оказалось, его скульптуры – это застывший танец металла. А её танец – это ожившая скульптура тела. Они начали с того, что он лепил её в движении, а она танцевала под формы его работ.
Она нашла любовь не когда «стала сильной женщиной», и не когда «стала мягкой». А когда разрешила себе быть живой – смешной, грязной, злой, нелепой, дико радостной. Когда вернула себе право на неправильный смех и спонтанный танец. И встретила того, кто не испугался этой живости, а увидел в ней самое настоящее искусство. Их дом теперь наполнен смехом, музыкой и странными, прекрасными вещами, сделанными четырьмя руками.
